THE END

Бархатный занавес оттенка жженого апельсина ниспадает мягкими складками, обрамляя фигуры, полностью облаченные в белое хлопковое кружево и объемный трикотаж, лица скрыты под масками. Одна держит раскрытый веер, другая застыла в кремовых брюках и шнурованных ботинках — атмосфера театральна, безмолвна, церемониальна. В другом кадре модель предстает в многоярусном мандариновом платье из шифона с белыми кружевными перчатками, рядом — игрушечная лошадка на колесах; фон ярко-желтый, усыпанный синими астерисками, напоминающими экраны ошибок или постчеловеческую иконографию. Рассеянный ровный свет придает каждому объекту музейную статичность. Каждое изображение заключено в арочную раму, отсылающую к алтарным образам или викторианским портретным карточкам; стилистика сплетает отсылки к историческому костюму — церковное кружево, народный трикотаж, украшения из бисера — с сюрреалистическим апокалиптическим спокойствием. Редакционная съемка читается как финальное табло: одежда и реквизит застыли навечно на пустой сцене.